Then they started questioning- Had he noticed anything? First, in prayer he bent his head, Through his..
Летний жаркий полдень, тишина; изредка под окном прокудахчет курица; через каждые полчаса на монастырской колокольне бьют часы: перед тем к..
На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
Здание на Большой Конюшенной, д. 27 может напомнить о многом. Ныне здесь устроились: бюро путешествий, роскошная пиццерия - впору хоть для Милана - и функционирует Театр эстрады, занимающий тот самый зал, где некогда располагался ресторан "Медведь". Один из знаменитейших в Петербурге. Оправдывая название, стоял в вестибюле косматый, набитый опилками, и держал в когтистых лапах серебряное блюдо. Ресторан был основан в 1878 году Эрнестом Игелем, а фешенебельная публика полюбила его в начале нашего века, когда владельцем был Алексей Акимович Судаков, заодно распоряжавшийся московским "Яром". Ну, конечно, цыганский хор, гитары, плясы. Отличная кухня, с саженными осетрами, аршинными стерлядями, набитыми икрой серебряными ведрами.
Тогдашние рестораны имели обычно большой зал (в "Медведе" - со стеклянным потолком - вмещавший до трехсот клиентов) и множество отдельных кабинетов для тесных дружеских собраний. Один из таких кабинетов "Медведя", оклеенный обоями с рисунками на темы старинной жизни, воспет в стихотворении Апухтина "Сон", написанном в 1882 году. "Мелькали рыцари в своей одежде бранной и пудреных маркиз наряд и говор странный смущали тишину подстриженных аллей". Просто сомовская картинка.
Алексей Николаевич Апухтин был завсегдатаем и почетным посетителем этого ресторана на Конюшенной. Он многих связывает в нашей компании. Один из забавных мифов его публичной биографии - безответная робкая влюбленность в "лучезарную красавицу" певицу Александру Валерьяновну Панаеву.
Муж ее - один из многочисленных друзей Алексея Николаевича, на двадцать с лишком лет его младший, кавалергард Георгий Павлович Карцев. Двоюродный, кстати, племянник Петра Ильича Чайковского. Карцев не какой-нибудь хлыщ-гвардеец, у которого одно на уме. Он очень любил стихи Апухтина и бережно их хранил, переписав собственной рукой - две тетрадки, основной свод сочинений поэта. Женился на Панаевой, старшей его всего на девять лет, в 1884 году, и Апухтин подарил им на свадьбу стихотворение:
Два сердца любящих и чающих ответа
Случайно встретились в пустыне черствой света...
Стихами Апухтина увлекалась также Екатерина Александровна Хвостова. Та самая, урожденная Сушкова, в которую был влюблен шестнадцатилетний Лермонтов, чего она не замечала. За это он ей через пять лет отомстил, уверяя себя и своих приятельниц, что Сушкова в него влюбилась, а он к ней холоден. Зачем-то еще и ей послал анонимное письмо, в котором уверял, что он решительный подлец. Екатерина Александровна так до старости и не узнала, кто послал ей это письмо. Тем не менее, такому своеобразному, мягко сказать, роману мы обязаны несколькими прекрасными стихами. Например, о бедняке, который просил куска лишь хлеба, с мукой во взоре, но "кто-то камень положил в его протянутую руку".
И вот Екатерине Александровне на закате дней удалось встретить еще одного вундеркинда. Мальчик Апухтин звучностью стиха изумлял и подавал надежды. Сушкова сделалась этаким мостиком между двумя утесами в океане русской поэзии.
Итак, с одной стороны - Лермонтов. С другой же - по линии Панаевой-Карцевой - обнаруживается Сергей Павлович Дягилев! Родная сестра певицы, Елена Валерьяновна - любимая дягилевская мачеха.
Апухтин принадлежал к старинному дворянскому роду, из орловских. Земли плодородные, тамошние балки и черноземы питали вдохновение многих писателей (Тургенев-Бунин-Лесков-Зайцев). В 12 лет Леля (таково училищное прозвище) поступил в петербургское училище правоведения, где два года уже томился Петя Чайковский, нашедший, наконец, ближайшего, на всю жизнь, друга.
Орловский ли климат, нежно ли любимая мать, женщина богомольная и ежегодно с сыном говевшая в Оптиной... Но все от Бога. Мальчик необыкновенно рано стал писать стихи. Изумительная память и редкий талант обратили на него внимание Фета и Тургенева. Первое стихотворение "Эпаминонд" он опубликовал в четырнадцать лет (Пушкин, скажем, лишь в 15, а Лермонтов в 21).
Успел он получить благословление Андрея Николаевича Муравьева, навестив шестидесятисемилетнего ветерана в Киеве, где жил тот в живописнейшем месте у Андреевского спуска: "сюда лишь изредка доходит, замирая, невнятный гул рыданий и страстей".
Юноша болезненный, но живой, блещущий остроумием, принятый в аристократических гостиных. Службой он никогда себя не обременял, жил в свое удовольствие. Труд считал "величайшим наказанием, посланным на долю человека". Состояние его вполне устраивало. Литература доходов ему не приносила; он служил ей "с гордостью барина и презрением к ремесленника-литератора". Единственным, что доставляло ему искреннее огорчение, была необыкновенная толщина. В конце концов, обнаружилась водянка, унесшая его в могилу.
Стихи он писал изумляющие откровенностью, по тем временам.
Сухие, редкие, нечаянные встречи,
Пустой, ничтожный разговор,
Твои умышленно-уклончивые речи,
И твой намеренно-холодный, строгий взор, -
Все говорит, что надо нам расстаться,
Что счастье было и прошло...
Но в этом так же горько мне сознаться,
Как кончить с жизнью тяжело.
В списке этого стихотворения Модест Ильич Чайковский пометил, что оно обращено к соученику Модеста по училищу правоведения Алексею Алексеевичу Валуеву. Апухтину было тридцать, Алеше двадцать один. Все понятно, но при чем тут дамы?
С Жоржем Карцевым и его женой у Апухтина были прекрасные отношения. Если уж кто причинял поэту страдания, то, конечно, не очаровательная Александра Валерьяновна, "яркая брюнетка с искристо-синими глазами и чуть заметными усиками над капризным ртом". Толстячка поэта она, наверное, любила щекотать, шутя, обнимать да гладить рано оплешивевшую голову и заливаться звонким ласковым смехом. Панаева была всеобщей любимицей. Чайковский тоже ей восхищался.
Светская жизнь всегда привлекала Апухтина. Остроумец, мастер экспромтов - в жизни он мало походил на того измученного меланхолика, каким кажется по стихам. Круг его знакомых был окрашен достаточно одноцветно. Веселые ужины в "Медведе" проходили по преимуществу в мужской компании, и друзья Апухтина - это молодые офицеры, правоведы, актеры. Профессиональных литераторов он не любил, предпочитал, чтобы стихи его расходились в списках, сделанных поклонниками. Сам любил декламировать, с большим настроением.
Но я тебе пишу затем, что я привык
Все поверять тебе; что шепчет мой язык
Без цели, нехотя, твои былые речи,
Что я считаю жизнь от нашей первой встречи,
Что милый образ твой мне каждый день милей
Что нет покоя мне без бурь минувших дней,
Что муки ревности и ссор безумных муки
Мне счастьем кажутся пред ужасом разлуки...
Характеристика его, данная Модестом Чайковским, довольно типична. "Его натура была слишком мечтательно-созерцательная, он был слишком безучастен к современности, слишком мало деятелен, чтобы негодовать, карать и язвительно осмеивать. Внешние обстоятельства и более всего его болезненное состояние поставили его в положение зрителя, а не актера в общественной жизни; она протекала мимо, почти его не затрагивая, и он глядел на нее с интересом, но бесстрастно, с легкой насмешливой улыбкой; в ней не чувствовалось ничего хлесткого, следовательно, ничего сатирического. Он был просто необычайно тонкий наблюдатель, умевший высказаться ярко, картинно и с непередаваемым юмором. Главная прелесть его "словечек" и экспромтов заключалась в их неожиданности, в той быстроте, с которой он умел поворачивать вещи, освещая их смешные стороны, в интонации, в величаво-добродушной улыбке, с которой он произносил их, а главное, в той изящной прихотливой форме, в которую они облекались им".
Есть у Алексея Николаевича знаменитое стихотворение, положенное, как и многие его другие, на музыку. Популярный был романс "Пара гнедых". Тащатся мелкой рысцою две клячи, были и они когда-то рысаками, и хозяйка их, старая развалина, смолоду пользовалась успехом. "Таял в объятьях любовник счастливый, таял порой капитал у иных... Грек из Одессы и жид из Варшавы, юный корнет и седой генерал, - каждый искал в ней любви и забавы и на груди у нее засыпал".
Так, в общем, вариация на тему басни "Стрекоза и муравей". Но загадочен подзаголовок: "перевод из Донаурова". Вроде бы, фамилия довольно русская, с чего бы перевод? Дело в том, что Сергей Иванович Донауров, знакомство которого с Алексеем Николаевичем было само собой разумеющимся, сочинял, действительно, стихи исключительно по-французски. Такая уж натура. Дипломат, музыкант, сам писал романсы на стихи Апухтина, служил цензором в Главном управлении печати. Жил с неким Матвеем Севостьяновым, двадцатилетним парнем, о котором больше нечего сказать. Сергей Иванович любил с мужчинами делать и так и этак. Первым он познакомился с Лукьяном Линевским, фигурой просто демонической среди петербургских "теток" 1880-х годов.
Лукьян (или Люциан) Адамович Линевский, родившийся в 1865 году, пользовался необыкновенным успехом. Начал он практиковать, еще учась в частном пансионе; сестра его тоже была известной кокоткой под именем Нинон. Находясь смолоду на содержании у разных богатых мужчин, Лукьян не пренебрегал и слабым полом. Влюбил в себя жену издателя журнала "Нива" А. Ф. Маркса, подговорил ее развестись с мужем, и когда она получила разводную в 100 тысяч рублей, стал жить с ней, обобрав, как липку. Для собственных услад он снял роскошную квартиру; где - по словам не раз уж упоминавшегося осведомителя - "задавал рауты и балы, на которых бывает по 40 человек приглашенных и которые в конце концов превращаются в оргии и сатурналии, напоминающие райские вечера". Описание одного из таких балов не выдерживает пересказа, его надо читать в подлиннике:
"Сам хозяин и некоторые из теток были в дамских платьях. Гостям был подан сначала чай с коньяком, закуска, после чего они танцевали почти до 4-х часов, когда сервирован был роскошный ужин. За ужином вина подавались в гигантских стеклянных членах и провозглашались тосты, соответствующие этому рауту, причем в числе других выделялся тост за отсутствующих высокопоставленных лиц, и в особенности за одно высокопоставленное лицо, считающееся высшим покровителем. После ужина началась страшная, возмутительная оргия. Мужчины-дамы разделись голыми и в таком виде стали продолжать танцы. В кабинете на роскошной турецкой мебели виднелись в полутьме пьяные группы теток, которые сидели друг у друга на коленях, целовались, щупали друг друга за члены и онанировали; тут же лежал отдельно один из гостей, совсем голый, напоминающий своим телосложением женщину (под комическим названием "Нана"), и перед ним несколько других мужчин, целующих и щупающих его. Оргия продолжалась до утра, после чего все разъехались попарно со своими мужчинами-дамами, некоторые домой, а некоторые в гостиницы и бани"...
Вот так-то. Это 1889 год.
Тем временем:
... Все эти сведения, конечно, не совершенно
ничтожны, но они совершенно недостаточны для разрешения вопросов, имеющих
наиболее важности в нравственной истории Гоголя. "Писем Гоголя" напечатано
г. Кулишом уже очень много. Корреспонденция самого Пушкина, собранная
полнее, нежели переписка какого бы то ни было другого русского литератора,
далеко уступает своим объемом собранию "Писем Гоголя", напечатанному в
нынешнем издании. Но эти письма во многих случаях остаются еще непонятными
отчасти потому, что мы все еще очень мало знаем факты жизни Гоголя, отчасти
потому, что ответы его друзей, долженствующие служить необходимым
дополнением к его собственным письмам, остаются до сих пор и, вероятно,
довольно долго еще останутся ненапечатанными; отчасти, наконец, потому, что
эти письма напечатаны по необходимости очень неполно: в издании пропущены
многие отрывки, из которых иные должны быть интереснее всего напечатанного,
- пропущены, кажется, и некоторые письма 441. Надобно также
прибавить, что о людях, бывших в близких сношениях с Гоголем, кроме одного
Пушкина, не напечатано до сих пор почти ничего; почти ничего не напечатано
до сих пор и об общем характере тех кружков, к которым принадлежал Гоголь, и
тех сословий, среди которых он жил. Таким образом, материалы для биографии
Гоголя, хотя и имеют объем очень обширный, далеко недостаточны. Публика до
сих пор почти ничего прямым образом не знает о том, какими именно
стремлениями руководился Гоголь...