) - страстный, взволнованный. Нам кажется, что в отношении к Гончарову, более чем в отношении ко всякому другому автору, критика обязана изложить общие результаты, выводимые из его произведения...
Лучше пойдем себе помаленьку, не будем торопиться... Сборы наши не занимают много времени. Я стягиваю потуже вокруг талии патронташный ремень и вып..
До тех пор, пока ты сам не понял ее, пока не постиг во всей глубине, ты сможешь передать ее лишь немногими способами, лишь с посторонней помощью - машин, людей, птиц...
* * * Когда будете, дети, студентами, Не ломайте голов над моментами, Над Гамлетами, Лирами, Кентами, Над царями и над президентами, Над морями и над континентами, Не якшайтеся там с оппонентами, Поступайте хитро с конкурентами. А как кончите курс с эминентами И на службу пойдете с патентами - Не глядите на службе доцентами И не брезгайте, дети, презентами! Окружайте себя контрагентами, Говорите всегда комплиментами, У начальников будьте клиентами, Утешайте их жен инструментами, Угощайте старух пеперментами - Воздадут вам за это с процентами: Обошьют вам мундир позументами, Грудь украсят звездами и лентами!.. А когда доктора с орнаментами Назовут вас, увы, пациентами И уморят вас медикаментами... Отпоет архирей вас с регентами, Хоронить понесут с ассистентами, Обеспечат детей ваших рентами (Чтоб им в опере быть абонентами) И прикроют ваш прах монументами.
1860-е годы
ПАМЯТИ МАРТЫНОВА
С тяжелой думою и с головой усталой Недвижно я стоял в убогом храме том, Где несколько свечей печально догорало Да несколько друзей молилися о нем.
И всё мне виделся запуганный, и бледный, И жалкий человек... Смущением томим, Он всех собой смешил и так шутил безвредно, И все довольны были им.
Но вот он вновь стоит, едва мигая глазом... Над головой его все беды пронеслись... Он только замолчал — и все замолкли разом, И слезы градом полились...
Все зрители твои: и воин, грудью смелой Творивший чудеса на скачках и балах, И толстый бюрократ с душою, очерствелой В интригах мелких и чинах,
И отрок, и старик... и даже наши дамы, Так равнодушные к отчизне и к тебе, Так любящие визг французской модной драмы, Так нагло льстящие себе,—
Все поняли они, как тяжко и обидно Страдает человек в родимом их краю, И каждому из них вдруг сделалось так стыдно За жизнь счастливую свою!
Конечно, завтра же, по-прежнему бездушны, Начнут они давить всех близких и чужих. Но хоть на миг один ты, гению послушный, Нашел остатки сердца в них!
Август или сентябрь 1860
СТАНСЫ ТОВАРИЩАМ
Из разных стран родного края, Чтоб вспомнить молодость свою, Сошлись мы, радостью блистая, В одну неровную семью.
Иным из нас светла дорога, Легко им по свету идти, Другой, кряхтя, по воле Бога, Бредет на жизненном пути.
Всё, что с слезами пережито, Чем сердце сжалося давно, Сегодня будет позабыто И глубоко затаено.
Но хоть наш светлый пир беспечен, Хоть мы весельем сроднены, Хоть наш союз и свят, и вечен, Мы им гордиться не должны.
Мы братья, да. Пусть без возврата От нас отринут будет тот, Кто от страдающего брата С холодным смехом отойдет.
Но, не кичась в пределах тесных, Должны мы пламенно желать, Чтоб всех правдивых, добрых, честных Такими ж братьями назвать.
"Малон умирает" явно идет дальше. Бредущий становится здесь обреченным, а в запасе у пространства, где он приговорен бродить, нет ни города с сотнями улиц, ни открытого горизонта с кромкой леса или моря, которые нам еще даровал "Моллой". Есть лишь комната, кровать, есть палка, с помощью которой умирающий придвигает и отталкивает предметы, расширяя круг своей обездвиженности, а главное - есть карандаш, который этот круг еще больше расширяет, превращая отмеренное пространство неподвижности в бесконечное пространство слов и историй. Малон, как и Моллой, - это имя и образ. Но это еще и череда рассказов, только эти рассказы уже не держатся сами собой. Рассказанные вовсе не для того, чтобы читатель в них поверил, они тут же разоблачают всю свою искусственность надуманных историй: "Теперь-то я знаю, чем займусь... На сей раз это игра, и я буду играть... Думаю, я сумею рассказать четыре истории, каждая на свою тему". Для чего эти ненужные истории? Чтобы хоть чем-нибудь обставить пустоту, куда Малон, как он чувствует, вот-вот сорвется; из страха перед пустым временем, которое грозит перейти для него в бесконечное время смерти; чтобы помешать этому пустому времени высказаться, а единственная возможность принудить его к молчанию - это заставить его рассказывать, рассказывать что угодно, к примеру какую-то историю. Поэтому книга теперь - разновидность открытого надувательства; отсюда скрипучие компромиссы, которые нарушают ее ход, это нагромождение уловок, среди которых теряется опыт, поскольку истории остаются всего лишь историями, и их блеск, их саркастическая сноровка, все, что придает им форму и занимательность, как раз и отделяет их от умирающего Малона, отделяет от времени его смерти, привязывая к обычному времени повествования, которому мы не верим и до которого нам тут и дела нет, поскольку мы ждем события куда более важного...
