ньких и разных пестреньких бумажек тоже весьма приветливо и одобрительно глянула на господина Голядкина: с просиявшим лицом положил он перед собою на стол раскрытый ..
Вот так оно сейчас. Можете и не браться воевать с "МИГами" на SE-5. Но дух "пятерки" никогда не пропадал. Согласитесь. А после того, как я посажу мою "F-соточку (вырубаешь мощу к..
Она [...] весь народ, она история, наша история, созданная нами, для нас живущая. Мы обвенчались с ней волей и неволею, и нет развода...
Артист окончил акт. Недружно и несмело Рукоплескания раздалися в рядах. Однако вышел он... Вдруг что-то заблестело У капельмейстера в руках. Что это?- Смотрят все в тревоге жадной... Подарок ценный, вот другой, А вслед за ними и венок громадный... Преобразилось всё. Отвсюду крики, вой... Нет вызовам конца! Платками машут дамы, И был бы даже вызван автор драмы, Когда б был жив... Куда ни глянь, Успех венчается всеобщим приговором. Кого же чествуют? Кому восторгов дань? Артисту?- Нет: венку с серебряным прибором!
18 марта 1877
П. ЧАЙКОВСКОМУ
Ты помнишь, как, забившись в "музыкальной", Забыв училище и мир, Мечтали мы о славе идеальной... Искусство было наш кумир, И жизнь для нас была обвеяна мечтами. Увы, прошли года, и с ужасом в груди Мы сознаем, что все уже за нами, Что холод смерти впереди. Мечты твои сбылись. Презрев тропой избитой, Ты новый путь себе настойчиво пробил, Ты с бою славу взял и жадно пил Из этой чаши ядовитой. О, знаю, знаю я, как жестко и давно Тебе за это мстил какой-то рок суровый И сколько в твой венец лавровый Колючих терний вплетено. Но туча разошлась. Душе твоей послушны, Воскресли звуки дней былых, И злобы лепет малодушный Пред ними замер и затих. А я, кончая путь "непризнанным" поэтом, Горжусь, что угадал я искру божества В тебе, тогда мерцавшую едва, Горящую теперь таким могучим светом.
Декабрь (?) 1877
ГРАФУ Л. Н. ТОЛСТОМУ
Когда в грязи и лжи возникшему кумиру Пожертвован везде искусства идеал, О вечной красоте напоминая миру, Твой мощный голос прозвучал.
Глубоких струн души твои коснулись руки, Ты в жизни понял всё и всё простил, поэт! Ты из нее извлек чарующие звуки, Ты знал, что в правде грязи нет.
Кто по земле ползет, шипя на всё змеею, Тот видит сор один... и только для орла, Парящего легко и вольно над землею, Вся даль безбрежная светла!
1877
НАД СВЯЗКОЙ ПИСЕМ
Не я один тебя любил И, жизнь отдав тебе охотно, В очах задумчивых ловил Хоть призрак ласки мимолетной; Не я один в тиши ночей Припоминал с тревогой тайной И каждый звук твоих речей, И взор, мне брошенный случайно.
И не во мне одном душа, Смущаясь встречею холодной, Безумной ревностью дыша, Томилась горько и бесплодно. Как побежденный властелин, Забыв всю тяжесть униженья, Не я один, не я один Молил простить мои мученья!
О, кто же он, соперник мой? Его не видел я, не знаю, Но с непонятною тоской Я эти жалобы читаю. Его любовь во мне жива, И, весь в ее волшебной власти, Твержу горячие слова Хотя чужой, но близкой страсти.
It is unnecessary to say that Mr. Adams deals with the art of the
Middle Ages after this fashion: he is not of those who would
determine every element in art from its material antecedents. He
realizes very fully that its essential element, the thing that
differentiates it from the art that preceded and that which
followed, is its spiritual impulse; the manifestation may have been,
and probably was, more or less accidental, but that which makes
Chartres Cathedral and its glass, the sculptures of Rheims, the Dies
Irae, Aucassin and Nicolette, the Song of Roland, the Arthurian
Legends, great art and unique, is neither their technical mastery
nor their fidelity to the enduring laws of all great art,--though
these are singular in their perfection,--but rather the peculiar
spiritual impulse which informed the time, and by its intensity, its
penetrating power, and its dynamic force wrought a rounded and
complete civilization and manifested this through a thousand varied
channels.
Greater, perhaps, even than his grasp of the singular entirety of
mediaeval civilization, is Mr. Adams's power of merging himself in a
long dead time, of thinking and feeling with the men and women
thereof, and so breathing on the dead bones of antiquity that again
they clothe themselves with flesh and vesture, call back their
severed souls, and live again, not only to the consciousness of the
reader, but before his very eyes. And it is not a thin simulacrum he
raises by some doubtful alchemy: it is no phantasm of the past that
shines dimly before us in these magical pages; it is the very time
itself in which we are merged...
